Моджтаба Ализаде. Биография мученика (шахида) доктора Али Лариджани: «Али-ага»
Предлагаем вниманию читателей биографию Али Лариджани из фундаментального мемориального сборника «Раб Божий: Мемориальная книга к сороковому дню вознесения мученика доктора Али Лариджани», вышедшего в свет весной 2026 года. Название книги отсылает к известной формуле («Раб Божий», перс. Банде-йе Хода), которую Лариджани использовал для обозначения своей личности в своих официальных заявлениях и обращениях.
Настоящее издание объёмом более 850 страниц было подготовлено авторитетными иранскими исследователями — профессором Расулом Джафарияном и ходжат оль-эсламом Мохаммад-Мехди Мераджи — к сороковому дню (арбаин) со дня трагической гибели видного государственного деятеля, мыслителя и многолетнего спикера Исламского совещательного собрания Ирана. В сборник вошли уникальные архивные документы, научные статьи, а также воспоминания коллег и соратников, раскрывающие масштаб личности А. Лариджани, его вклад в развитие иранской академической философии и политической системы Исламской Республики.
Представленный ниже перевод фрагмента, подготовленного под руководством уважаемого ходжат оль-эслама Мохаммад-Резы Лариджани, выполнен специально для нашего портала. Этот текст представляет собой ключевую, вводную часть этого мемориального сборника, которая выводит повествование о докторе Али Лариджани далеко за рамки сухой биографической справки или официального резюме, предлагая взглянуть на его жизнь как на непрерывную, цельную нить, протянувшуюся из самого сердца шиитского мира сквозь важнейшие институты Исламской Республики и скрепившуюся кровью на рассвете 17 марта 2026 года. Автор предлагает вам глубокое размышление о том, как технический склад ума Лариджани придавал структуру его философии, философия осеняла разумом политику, а искреннее, лишенное пафоса стремление быть прежде всего «рабом Божьим» определило масштаб человека, которого соратники и народ до самого конца тепло и уважительно называли просто «Али-ага».
Некоторых людей можно полностью узнать по паспорту: имя, имя отца, место и дата рождения, несколько строк об образовании, несколько ступеней карьерной лестницы — и всё. Их портрет можно вставить в рамку, повесить на стену, подписать снизу даты жизни и смерти, посчитав, что этим информация о человеке исчерпывается. Но есть и те, кто не вписывается в эти рамки. Как бы вы ни пытались поместить их в багет, они все равно будут выходить за его пределы — не потому, что они больше самого изображения, а потому, что их суть в принципе невозможно зафиксировать на картине.
Али Лариджани был именно из этой категории людей. Его имя можно найти в десятках указов, должностей, книг, речей и заседаний, но в них нет его истинной сути. Его истина заключалась в том, что он вынес из родительского дома и сохранил на жизненном поприще: в той невидимой нити, которая потянулась из Наджафа, прошла через Кум, привела его в Шариф (Технологический университет им. Шарифа – Иран-1979) и Тегеранский университет, протянулась сквозь Корпус стражей исламской революции (КСИР), Министерство культуры и исламской ориентации, Гостелерадио (IRIB), Меджлис и Высший совет национальной безопасности, чтобы в конце пути — на рассвете 26 эсфанда 1404 года (27 Рамадана – 17 марта 2026 г.) — скрепиться кровью. Если упустить это из виду, то вся остальная биография, какой бы она ни была, станет похожа скорее на резюме, чем на живое повествование.
Он родился 3 хордада 1336 года (3 июня 1958 г.) в Наджафе, в доме, который, выражаясь простым языком, был местом, где наука являлась не профессией, а самим воздухом. Его отец, покойный аятолла аль-озма Мирза Хашем Амоли, принадлежал к числу тех факихов, которые не просто читали лекции, а придавали вес — ученикам, собраниям, каждому слову. Долгие годы в Наджафе он преподавал фикх и усуль аль-фикх, воспитывая учеников. Когда позже он переехал в Кум, он привез с собой не просто книги, рукописи, джуббу и накидку — он привез особый весь этот научный уклад. Мать его была женщиной из великой научной династии Наджафа, дочь покойного Сейеда Мохсена Ашрафи, одного из видных улемов тех мест. Если отец в этом доме был столпом разума и фикха, то мать создавала атмосферу благочестия. Это было не то шумное, навязчивое благочестие с бесконечными поучениями, которое заставляет детей бежать от религии, а то, которое разливается по дому подобно аромату свежего хлеба, когда человек даже не замечает, в какой именно час оно проникло в его душу. Добровольные посты, ночные молитвы, зикры, дуа, молчание, достоинство и неприхотливость, исходившая не от бедности, а от внутренней самодостаточности. Если человек растет в таком доме, с ним может произойти одно из двух: либо он согнется под тяжестью имени, рода и этой атмосферы, либо выпрямится во весь рост и поднимется до уровня этой среды. Али-ага оказался в числе тех, с кем случилось второе.
С самого детства в его лице и поведении было нечто такое, что вызывало у взрослых задумчивость. Дело было не просто в уме — в этом доме было бы странно, если бы ребенок не вырос бы смышленым. Намного важнее ума было своеобразное преждевременное чувство достоинства. Казалось, его дух шел впереди его тела. Когда он только пошел в начальную школу, учителя говорили о его таланте, но больше всего запоминалась сама его природа: немногословный, но не из-за робости характера; спокойный, но не из-за страха; степенный, но без фальши. Дома, среди братьев, с которыми у него была небольшая разница в возрасте, где естественным образом случались маленькие детские войны за еду, игры и внимание, он чаще всего был тем, кто уступал другим свою долю, чтобы прекратить ссору. Посторонний человек мог бы принять это за детскую мягкость, но на самом деле это было первое проявление более глубокого понимания. Некоторые люди с детства осознают, что удерживать личную правоту любой ценой — не самое мудрое решение: иногда нужно поступиться чем-то своим, чтобы сохранить нечто большее. Именно это качество спустя годы, уже в масштабах страны, государственного строя, безопасности, личной чести и общественного блага, окружающие будут видеть в нем не раз.
Когда семья переехала из Наджафа в Кум, и родной город остался лишь на карте — дух того дома переместился в новое место. Кум стал для него не просто новым городом, а новым поприщем для продолжения воспитания в том же духе. Он учился в школе «Дин ва данеш» («Религия и знание»), а затем в школе «Садр» — двух заведениях, которые для многих остаются лишь названиями, но для целого поколения учеников стали пространством для формирования личности. В этой среде он очень скоро прослыл блестящим учеником, но опять же, важнее успеваемости было то, каким образом он был лучшим. Некоторые ученики получают отличные оценки, и одноклассники устают от их присутствия. Но есть те, кто, будучи отличником, не нарушает баланс в коллективе, а напротив — сплачивает его. Али-ага был из числа именно таких. В классе с ним становилось спокойнее, и не потому, что он стремился верховодить, а потому, что его присутствие само по себе несло порядок. Летом в Лариджане, в кругу двоюродных братьев и родственников, во дворах, где еще пахло землей, водой, хлебом и деревней, раскрывалась другая грань его натуры — его искренность. Не та слабая, расхлябанная искренность, которая лишает достоинства, а та, в которой сочетаются и теплота, и уважение. Даже позже, когда его жизнь оказалась разделенной между высокими государственными должностями и заседаниями Высших советов, он не потерял эту связь. Он не был одним из тех людей, которые, вырастая на виду у всех, становятся незаметными для собственной семьи и родственников. Он по-прежнему навещал их, справлялся о здоровье, и поддержание родственных уз для него было не какой-то второстепенной частью распорядка его жизни, а его важной составляющей.
Книга «Раб Божий: Мемориальная книга к сороковому дню вознесения мученика доктора Али Лариджани» вышла в свет весной 2026 года. Источник: news.ut.ac.ir
Университет им. Шарифа стал для него не просто дверью в современную науку, а своего рода проверкой всего склада его личности. Он поступил туда в 1354 (1975) году, а в 1358 (1979) году получил степень бакалавра в области компьютерных наук. Именно компьютерных наук, а не математики, как иногда ошибочно утверждают. Эта деталь важна, ведь компьютерные науки в те годы для человека, желавшего понять устройство страны, были не просто специальностью, а практикой видения структур: алгоритмов, порядка, точности, послойного анализа проблем, понимания связи частей с целым. Именно там он научился видеть, что за любым внешним хаосом кроется структура, и если разглядеть её правильно, то проблема становится понятной. В Шарифе он был не просто отличником. К нему шли за советом, другие ребята ориентировались на него. И это было связано как с его знаниями, так и с умением объяснять. Есть разница между тем, кто сам решает задачу, и тем, кто помогает другому ее решить. Он чаще всего был вторым. С тех самых лет его дружба с такими фигурами, как Шахшахани и Гольшани, была не просто студенческим приятельством, а сопричастностью к единому интеллектуальному пространству, в котором наука и глубокое осмысление соединялись воедино.
Однако Али-ага не остановился на этом. Пройдя через Шариф, он пришел к философии. Не в том смысле, что он разочаровался в науке и нашел пристанище в абстракциях, а в том, что его структурированный ум теперь хотел увидеть за самой структурой еще и смысл. В Тегеранском университете он изучал философию, дошел до высших академических ступеней и долгие годы преподавал на кафедре философии. И здесь он не был просто университетским профессором, который пересказывает западные тексты в рамках почасовой нагрузки. Философия была для него вторым языком понимания мира, инструментом для видения взаимосвязи между властью и моралью, культурой и истиной, историей и волей. В его трудах и статьях виден след этой интеллектуальной борьбы: от исследований, посвященных Канту, до работ о соотношении разума (‘акл) и покоя (сукун) в государственном управлении. Его разум не был похож на разум тех политиков, которые включают университет в свре резюме ради солидности: университет и мысль были частью самого костяка его личности.
В эти годы юности Али Иран бурлил в предреволюционной лихорадке. Университет перестал быть просто университетом: улица стала продолжением аудитории, а демонстрации — продолжением дискуссий на семинарах. Али-ага тоже присутствовал на этом поприще, но он не поддался слепому незрелому порыву и не укрылся в консервативном бездействии. Именно в этот период начался его путь к мученику Мортазе Мотаххари, и эта встреча стала одним из важнейших узлов его жизни. Мотаххари был для него не просто учителем или будущим тестем, он был мерилом. От него он перенял не только исламскую философию, теологию и аргументацию — он перенял внутреннее благородство, чуткость к намерениям, ненависть к лицемерию и ту благородную щепетильность, которая не позволяла даже скромному образу жизни превращаться в показуху. Его связь с семьей Мотаххари позже увенчалась браком — союзом, который был не просто свадьбой двух молодых людей, а будто бы переплетением двух нитей единой культуры: нити фикха, философии и мученичества. С другой стороны, общение с покойным Сейедом Мохаммад-Хосейном Техрани, аятоллой Кашмири и Алламе Хасанзаде Амоли породило в его душе еще один пласт. То, что он перенял от этих великих мужей, было не просто парой духовных наставлений или бесед. Скорее, это был особый взгляд: взгляд на страдание как на нечто большее, чем просто препятствие; взгляд на мир как на арену, на которой нужно трудиться, но нельзя оставаться на ней навсегда; взгляд на власть как на бремя оказанного доверия (аманат), а не как на собственность. Именно тогда в нем сформировался этот редкостный баланс: он был человеком и порядка, и смысла; и структуры, и внутреннего духа; и активных действий, и глубокого духовного самосозерцания (муракаба).
После революции он стремительно оказался в самом центре государственных обязанностей, однако эта скорость не была прыжком без опоры — он шел ступень за ступенью. С 1360 по 1361 год (1981–1982) он руководил Центральным управлением новостей (Гостелерадио), с 1361 по 1362 год (1982–1983) занимал пост заместителя министра труда и социальных вопросов по связям с Меджлисом, в 1362 году (1983) на некоторое время стал заместителем министра почты, телеграфа и телефонии по правовым вопросам и связям с Меджлисом. С 1365 по 1368 год (1986–1989) он возглавлял юридическое управление и управление по связям с Меджлисом Министерства КСИР, а с 1368 по 1371 год (1989–1992) был заместителем начальника Объединенного штаба КСИР. Каждая из этих должностей была не просто постом, а школой: школой понимания закона, школой управления, кризис-менеджмента, школой государственной службы и структурной работы.
Однако его первой важной и масштабной обязанностью национального уровня, заставившей говорить о нем всю страну, стал пост министра культуры и исламской ориентации, который он занимал с 20 мордада 1371 года по 26 бахмана 1372 года (1992–1994). Именно в этот период проявилась одна из ярких черт его интеллектуального склада — неприятие чрезмерного вмешательства государства в повседневную жизнь людей. Сам он годы спустя рассказывал, что, когда в Министерстве ориентации он увидел, как государственный аппарат пытается запретить гражданам видеомагнитофоны, он не нашел для этого запрета никаких разумных оснований и предотвратил его. Говоря точнее, в период его министерства вопрос с видео перешел от логики жесткого запрета к логике упорядочивания и снятия ограничений, и он был одной из ключевых фигур, защищавших эти перемены. Это было не просто культурное решение, это был знак того, что Али-ага видел разницу между наставлением и навязыванием.
После Министерства ориентации пришло Гостелерадио (Сада ва Сима): не просто первое крупное поприще, а самое широкое и долговечное. 24 бахмана 1372 (13 февраля 1994) года указом Верховного лидера он был назначен главой Организации Гостелерадио Исламской Республики Иран, а в 1378 (1999) году эти полномочия были продлены и продолжались до 1383 (2004) года. Если Министерство ориентации было местом демонстрации его смелости и интеллектуальной гибкости, то Гостелерадио стало поприщем для проявления его структурного понимания медиа. Он видел в медиа не просто рупор, а связующее звено между народом и властью. Ради этого он изменил как структуру, так и содержание медиа. В его эпоху организация претерпела важные внутренние реформы в плане устройства департаментов, расширились горизонты вещания, каналы перешли на круглосуточный режим, а производство исторических телеэпопей, высококлассных сериалов и рейтинговых программ обрело новый вес. Он понимал: если национальное медиа будет лишь отдавать приказы сверху и требовать от людей слепого повиновения, народ отвернется от него, а когда люди уходят от национального медиа, этот вакуум заполняют другие. Поэтому он стремился создавать привлекательный контент в рамках системы, поддерживать диалог, не упускать искусство и спасать медиасферу от абсолютной сухости. В самом первом указе о его назначении Верховный лидер также подчеркнул важность эталонного персидского языка, противостояния «культурной экспансии» и продолжения уже начатых усилий — то есть с самого начала проект заключался не просто в руководстве организацией, а в выстраивании культурного горизонта.
В этот же период его отношения с шахидом аятоллой Сейедом Али Хосейни Хаменеи предстали перед глазами общества в наиболее ясном и открытом виде. Эти отношения никогда не были сугубо чиновничьими. Они принадлежали к тому типу отношений, в которых есть доверие, глубокое понимание друг друга, дружба и единомыслие на уровне, гораздо более глубоком, чем официальные протоколы. Та знаменитая фраза, сказанная по окончании его службы в Гостелерадио, смысл которой сводился к тому, что его уход «сам по себе является потерей» для Лидера, а сам он считается «другом, братом и соратником» — не была дежурными словами, которые говорят любому чиновнику на официальных церемониях. Такой тон — это тон многолетнего доверия и признания. И это действительно было так. Впоследствии это доверие проявлялось в череде непрерывных назначений: 13 дея 1374 года (3 января 1996 г.) он стал представителем Лидера в Высшем совете национальной безопасности, 27 эсфенда 1375 года (18 марта 1997 г.) — постоянным членом Совета целесообразности, а 5 хордада 1383 года (26 мая 2004 г.) — вновь представителем Лидера в Высшем совете нацбезопасности и членом Высшего совета культурной революции. Его членство в Высшем совете культурной революции продлевалось в 1390 (2011) и 1400 (2021) годах, 8 хордада 1399 года (29 мая 2020 г.) он стал советником Лидера и членом Совета целесообразности, и, наконец, 16 мордада 1404 года (7 августа 2025 г.) он вновь был назначен представителем Лидера в Высшем совете национальной безопасности. Такое постоянное обращение к одному и тому же человеку обусловлено не просто опытом, а самой подлинной надежностью этого человека.
В Меджлисе (парламенте) он также не был просто спикером, ведущим заседания. С 12 хордада 1387 до хордада 1399 года (с 2 июня 2008 г. по июнь 2020 г.) он возглавлял Исламское совещательное собрание (Меджлис), оставаясь на протяжении трех созывов подряд одной из главных фигур в руководстве законодательной властью страны. Парламент — не место для вспыльчивых людей, как и не место для людей однобоких. Меджлис полон противоречий: столкновения мнений, интересов, тональностей и характеров. Тот, кто хочет устоять там, должен знать и регламент, и людей, и момент, и связь этого момента с будущим. Лариджани на этом поприще лучше всех умел поддерживать этот баланс. У него были противники, и их было много. С ним поступали несправедливо, его обвиняли, его не допускали до выборов. Но редко случалось так, чтобы политические травмы выбивали его из точки равновесия, свойственной его поведению. Это терпение (сабр) не было пассивным: это было терпение человека, который видел проблему шире своих личных обид. В политике он делал то же самое, что делал в детстве дома: уступал часть своего, чтобы более крупная ссора не разрушила общий, большой дом.
Дома же его видели совсем другим — не в том смысле, что его личность была двойственной, а в том смысле, что цельная личность дома раскрывается иначе. Он участвовал в домашних делах, не перекладывал все бремя быта на плечи супруги, заботился о семье и родственниках. Такое поведение не было позой. Оно уходило корнями в традицию, которая передалась от Алламе Табатабаи к Мотаххари, а от Мотаххари — к нему: представление о том, что совместная жизнь — это разделение обязанностей, а не раздача приказов. В этой личной жизни одна деталь была красноречивее всего — его подпись: «Раб Божий, Али Лариджани». Это была не просто вежливая фраза, а краткое выражение его сути. Это означало, что все эти титулы, все эти кресла, все эти заседания и указы — если они ничего не меняют в душе человека – представляют собой лишь пыль. Прежде всего он хотел быть именно таким: рабом Божьим. А кем он был после — не имело значения.
Стремление к мученичеству в нем также не было запоздалым и не возникало лишь по каким-то поводам. Подобная мольба годами звучала в его молитвах. Те, кто был близок к нему, знали, что мученичество для него — не далекая поэтическая мечта, а вполне осязаемый горизонт. Он не считал смерть чем-то абстрактным и не видел в ней опасность, которую можно устранить простым отрицанием. Он знал, что на этом пути его могут убить, и это осознание не уводило его в тень, а напротив, удерживало в самом центре событий. И, наконец, тот самый рассвет, который должен был наступить, наступил: рассвет 26 эсфанда 1404 (17 марта 2026) года, совпавший с утром 27 Рамадана. В тот самый момент, когда страна нуждалась в разуме, стойкости и стабильности, на самом передовом рубеже этого поприща он подвергся нападению и принял мученическую смерть. Вместе с ним погиб и его сын Мортаза — человек науки и технологий, выпускник Университета Шарифа, который в последние дни стоял плечом к плечу с отцом, подобно его верной и статной тени. Это совпадение было не просто болезненным, оно было исполнено глубокого смысла. Отец, который не просто читал лекции, а прокладывал путь, и сын, который принял от отца не просто имя, а прошел с ним его путь до самого конца. Верховный лидер в своем послании соболезнования также назвал его человеком «ученым, дальновидным, мыслящим, преданным делу и обладающим разнообразным опытом», отметив, что почти пять десятилетий его знаковой роли на различных уровнях исламской системы выковали из него выдающуюся личность.
Скорбь народа была велика. Похороны в Тегеране и Куме были не просто многолюдными — они были символичными. В Тегеране на улицы вышли толпы людей, чтобы проститься не просто с официальным лицом, а с личностью, которая на разных уровнях олицетворяла собой в жизни этой страны чувство безопасности и рациональности. Затем был Кум — город, который видел его подростком и юношей, на этот раз встречал его, чтобы вернуть в землю. В итоге его предали земле близ мавзолея Пресвятой Фатимы аль-Ма‘сумы (мир ей!), рядом с могилой шахида Мотаххари и рядом с его отцом. Место захоронения было не просто пространственным выбором; это было земное воплощение небесного смысла: ученик рядом с учителем, сын рядом с отцом, человек дела рядом с человеком молитвы, и все они — под сенью святыни. Круг замкнулся. От Наджафа до Кума, от обители науки до вечной обители, от подписи «Раб Божий» под письмами до скрепления того же изречения кровью на заключительной странице всей своей жизни.
Если писать об Али-аге, перечисляя только его должности, перед нами предстанет высокопоставленный руководитель. Если писать только о его нравственных качествах, получится просто хороший человек. Если писать только о его кончине, получится великий мученик. Но в нем все это сочеталось одновременно. Он был и большим руководителем, и праведным человеком, и великим шахидом, и, что самое главное, эти ипостаси не были в нем какими-то разрозненными лоскутами, они были прочно сшиты друг с другом. Его технический склад ума придавал глубину философии; его философия даровала разум политике; его вера сдерживала власть; его любовь к семье согревала его холодную ответственность; а его чаяние мученичества наполняло все это высшим смыслом. Он был одним из тех редких людей, кто одновременно понимал, стойко держался, созидал, горел и не позволял своему внутреннему миру выгореть. Именно поэтому, когда звучит его имя, многие опускают официальные титулы и обращаются к нему напрямую, выражая в этих словах и уважение, и теплоту, и давнее глубокое доверие: «Али-ага».
Источник: Банде-йе Хода; Йаднаме-йе чехеломин руз-е орудж-е шахид доктор-э Али Лариджани [Раб Божий; Мемориальная книга к сороковому дню вознесения мученика доктора Али Лариджани] / сост.: Р. Джафариян, М.-М. Мераджи. — Кум: Нашр-е Моварех, 1405 [2026]. С. 21 – 28.